Владимир Можегов, публицист  
3 августа 2017, 22:15
Фото: v-mozhegov.moikrug.ru

Отгремели залпы санкций… Отбушевал парад ВМФ… И мы проснулись в ином как будто мире. Мире, который снова стал двуполярным, то есть вернулся к своему нормальному состоянию.

Запад и Россия встретили начало новой холодной войны. И теперь пришло время подумать о главном: с кем, собственно, мы собрались воевать? И что за новый «мировой полюс» мы отныне собой представляем?

Прежде всего, кажется необходимым уточнить: враг наш не Запад, не Европа и даже не Америка. Даже не «мир капитализма», с которым мы вели войну во второй половине ХХ века.

Дело кажется глубже, и война, которая как будто возобновилась сегодня, на самом деле не прекращалась никогда.

В явном формате она ведется уже лет пятьсот, и ведут ее два принципиально противоположных, антагонистичных друг другу мира: мир революции против мира традиции.

Ибо существует не один, а два Запада, не одна, а две Европы.

Когда Шпенглер писал свой «Закат Европы», он писал о закате модернистского, революционного Запада. Когда Шарль Моррас поднимал на борьбу свое «Французское действие», он поднимал его против модернистской, республиканской, с явными следами разложения Франции. Когда де Местр поднимал знамена контрреволюции против якобинского погрома, он поднимал их против того же самого зла.

Даже Сталин, которого наши «марксисты» и «коммунисты» (которые никакие, конечно, не марксисты и не коммунисты) поднимают сегодня на щит, поднимают его прежде всего как анти-троцкиста, анти-революционера, как последователя Ивана Грозного, то есть как, прежде всего, защитника традиции, пусть и несколько превратно понятой.

Россия напоминает сегодня Гулливера (фото:Mary Evans Picture Library/Global Look Press)

Наконец, когда Фукуяма объявлял свой «конец истории», он объявлял конец войны идеологий, праздновал окончательную победу модернистского революционного Запада над традиционной консервативной Европой.

Фукуяма ошибся. Традиционная тысячелетняя христианская Европа не умерла. И сегодня она, кажется, вновь обрела своего защитника. Своего представителя. В виде единственной силы, способной противостоять «глобальному Западу». 

Россия – великий и удивительный парадокс.

Выступая – даже не со времен Петра, а еще с Михаила Романова – на стороне модернистских, революционных сил – разрушителей традиционной Европы (при Михаиле мы приняли участие в тридцатилетней войне в коалиции Швеции и «протестантской лиги»), Россия всегда при этом внутренне оставалась сугубо традиционной страной.

Большевизм, став нижней точкой падения России, стал во многом и моментом ее искупления.

И как бы мы ни относились сегодня к Сталину, но именно с середины двадцатых начинается постепенное возвращение России к своему традиционному консервативному амплуа…

И вот еще один парадокс:

почитатели «красного царя» славят в его образе отнюдь не тирана, а победу над якобинской тиранией, то есть над революцией и разрушением.

Но если мы взглянем на современный мир, то что мы увидим?

Все тот же «троцкистский террор», все ту же «якобинскую тиранию»… Разумеется, неизбежно и лицемерно прикрытые «либерально-демократическим» флером и завораживающим шорохом прессы о «свободе личности». На деле же давно уже нет ни «личности», ни «свободы» …

Одно лишь пустое место, насквозь продуваемое черными ветрами революции, метущими мусорный ворох, оставшийся от тотального погрома великой европейской культуры и традиции…

Так что этот мир объявил нам войну? Этому миру мы объявили войну?

Но Россия, при всем своем тяготении к Европе, при всей своей влюбленности в республиканскую Францию, на самом деле всегда была чем-то иным, чем-то гораздо большим.

Вспомним Герцена, этого идеалистического романтика и революционера, попавшего в Европу в самый ее революционный 1848 год и до глубины души потрясенного и разочарованного царящей там пошлостью и буржуазной выхолощенностью человека.  

Запад сгнил, заявляет Герцен, его обветшалые формы не годятся для новой жизни. И с этого времени начинает славить Россию как единственно возможное новое будущее Европы, свято веря в то, что «германский период» должен скоро сменить «славянский», и смыкаясь в своей горячей вере в русский народ с крайними славянофилами. 

«…В русской жизни есть нечто более возвышенное, чем община, и более сильное, чем власть… Я говорю о той внутренней, не вполне сознающей себя силе, которая так удивительно поддерживала русский народ под игом монгольских орд и немецкой бюрократии, …  о той внутренней силе, благодаря которой… русский крестьянин сохранил открытое красивое лицо и живой ум и которая  на императорский указ ввести цивилизацию ответила, спустя столетие, колоссальным явлением Пушкина», – пишет Герцен в статье «Россия» (1849 г.).

Коррупция

Источник http://vz.ru/opinions/2017/8/3/881395.html

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

avatar